Дмитрий Петров о том, почему сегодня так тихо открывают памятники жертвам, и так громко — палачам

«Я почистил 14 000 чекистов, но… мало почистил»

Открытие мемориала «Сад памяти» на Бутовском полигоне в Московской области, 27 сентября 2017 года

Недавно ведущий популярного ток-шоу заметил: «Каждый раз, когда перед нами встает тень «Большого террора», мне это не нравится». А кому ж понравится? Лучше бы вставала тень большой свободы. Но хотим мы этого или не хотим, а и через 100 лет после Октябрьской революции, и через 80 — после 1937 года, эта тень снова здесь — с нами.

----------------------<cut>----------------------

На минувшей неделе практически незаметно прошло открытие мемориала памяти жертв репрессий 30-х годов на Бутовском полигоне в Москве. Монумент, названный «Сад памяти», выполнен в форме раскрытого рва, спускаясь в который, посетители оказываются на уровне настоящих расстрельных рвов, в которых лежат останки убитых здесь людей. На плитах высечены имена 20 тысяч 762 человек, казненных и захороненных на этом страшном месте, которое еще называют русской Голгофой.

Здесь расстреляны 50 сотрудников НИИ. Академики. Педагоги. 214 доцентов московских вузов. Убиты пулей в затылок воздухоплаватели. Пилоты. Летчики-испытатели. 372 сотрудника трестов, заводов, фабрик. Директора комбинатов. Инженеры. Ликвидирован весь наркомат топливной промышленности. Угольщики. Газовики. Энергетики. 156 сотрудников оборонной промышленности. Поставили к стенке начальника полярной станции на Земле Франца-Иосифа. Начальника московского метро — к стенке. Заведующего Рублевской больницей — к стенке. Убили врачей. Расстреляли Мосгорздравотдел — целиком…

На открытии бутовского мемориала Наталья Солженицына напомнила строки Твардовского: «Кто прячет прошлое ревниво, тот вряд ли с будущим в ладу». И действительно, почему сегодня так тихо, как будто даже немного стыдливо, в стране открывают памятники жертвам, и так громко, с вызовом — палачам?

В наше время имена жертв и исполнителей доступны в СМИ и базах данных. Исследователи подробно обсуждают их биографии и поступки, все чаще проясняя, что нередко жертва прежде сама участвовала в расправах. Порой — над товарищами по партии, коллегами или друзьями.

80 лет назад — 11 июня 1937 года — на заседании Специального судебного присутствия Верховного Суда СССР скамью подсудимых занял ряд высших чинов Красной Армии во главе с маршалом Михаилом Тухачевским. А места за судейским столом — ряд других чинов той же армии, хорошо знавших людей из первого ряда.

Так тех, чья профессия — Родину защищать, превращали в жертв и палачей.

Из первого ряда не уцелел никто. Из второго — маршал Буденный, командарм Шапошников и военный юрист Ульрих. Прочих казнили как изменников и шпионов (точно таких же, каких они судили), либо нашли дома с пулей в башке. Всего пострадало 40 000 военных, в т.ч. три маршала Cоветского Cоюза.

«Я почистил 14 000 чекистов, но… мало почистил»

Попутно шла ротация палачей. Глава ОГПУ Генрих Ягода готовил первый Большой Московский процесс над лидерами партии времен Октябрьского переворота и первых лет советской власти, что в пору борьбы за власть в ВКП(б) были в оппозиции Сталину. Почти все они признались в заговоре. И все погибли.

Казалось бы, Ягоде процесс идет в зачет. Но в марте 1937-го он уже сидит. А через год на третьем Московском процессе приговорен и казнен. Его изобличает первый зам Яков Агранов. Но и того вскоре ликвидируют.

На очереди — Николай Ежов. Устранив Ягоду, сам убит зимой 1940-го за подготовку свержения Сталина. Хотя каялся в ином: «Я почистил 14 000 чекистов, но… моя вина в том, что мало почистил». И преемника Ежова Лаврентия Берию самого «вычистят» 24 декабря 1954 года. А следом — сотни его подручных.

Не забудем и второй Московский процесс 1937 года, над членами «параллельного троцкистского центра». 13 из них казнили. За заговор, вредительство и шпионаж.

Что роднит этих деятелей? То, что они, как и миллионы менее видных жертв, признали себя врагами власти, которую сами же и создали. Вредителями и шпионами. Которыми, как после выяснилось, они не были. Просто оказались лишними в сталинской машине.

Вспомним самых известных. Бухарин — теоретик советского строительства, глава «Известий», автор конституции 1936 года. Зиновьев — в 1917-м сосед Ленина по шалашу в Разливе, «революционный диктатор» Петрограда, атаман мировой революции. Каменев — глава Моссовета, член ВЦИК СССР. Радек — видный публицист и мастер спецопераций Коминтерна. Рыков — именитый революционер, глава Совнаркома, член Политбюро.

Тысячи коммунистов всех рангов уничтожил «верный ученик Ленина» и «отец народов».

Австрийский прозаик Стефан Цвейг (в 20-х очарованный СССР) писал об этом Ромену Роллану: «ветераны Революции расстреляны как бешеные собаки… Та же техника, как у Гитлера, как у Робеспьера: идейные разногласия именуют «заговором». Верно: то, что в условиях демократии — тема дискуссии, при тоталитаризме — повод для казни.

В том числе журналистов и писателей — от Кольцова до Бабеля. Экономистов — от Кондратьева до Вознесенского. Управленцев — от Гастева до Ерманского. Из 99 арестованных академиков погибли 44: 23 казнили, 13 умерло в тюрьме, 8 — в ссылке. 55 вышли и умерли на воле. Один выслан (А. А. Кизеветтер). Кто сидел несколько дней, как Вернадский. Кто — по 10 и больше лет, как Кошляков. Кто, как Грушевский, под домашним арестом до конца дней.

«Я почистил 14 000 чекистов, но… мало почистил»

А рабочих и крестьян губили тихо. Писатель Михаил Шишкин говорит об этом просто: «Деда забрали в 30-м при коллективизации. Он не был кулаком, но сказал: «Почему забираете единственную корову? Чем я буду кормить двух детей?». Все — подкулачник. …И мой отец всю жизнь, вместо того, чтобы писать в анкетах «отец — враг народа», писал «отец умер». Таких историй — тысячи. Десятки тысяч.

Так власть внедряла в массы чутье на изменников. Вот они — в орденах средь знамен. Их портреты — на Красной площади. А завтра (или сегодня вечером): бац, они враги народа. Того, что по площади ходит. А там и сам народ шлют рыть каналы, валить лес и долбить камень — стираться в лагерную пыль. В чем их вина? Не знают они сами. Но те, что свободны, признают: виновны. Потому что — бдительность!

Бдительность! Бдительность! — вбивают обывателю. И он следит за соседом, вслушиваясь в его шепот. А дальше — «распутывается клубок злодеяний». И глядь — освобождается жилплощадь. Которую можно занять.

Как домработница академика Тарле, когда того в 1930-м взяли по «Делу ученых». А скольких осудили по «Делу Промпартии», по «Шахтинскому», «Трудовой крестьянской партии», «Союзного бюро меньшевиков» и очень многим менее заметным делам. А Президент Академии наук — «бескрылый либерал» Александр Карпинский еще пытался защищать сидящих коллег-академиков…

Но к концу 30-х вопрос «участвовать ли в травле?» уже не стоит. Молчишь? Не клеймишь? Так скоро споешь: «идут на север — срока огромные». И актеры, билетеры и шахтеры в едином порыве гневно клеймят, кого велят: «До конца распутать клубок злодеяний!», «Взбесившимся собакам — расстрел!», «Суровую кару злодеям!»

И кто-то чует: того же завтра могут потребовать и для него. Значит, сегодня требовать должен он. Страх — дикая сила.

…Гнев страны в одном рокочет слове.
Я произношу его: расстрел.
Расстрелять изменников отчизны…
Расстрелять во имя нашей жизни.
И во имя счастья — истребить.

Эти строки Виктора Гусева издали в «Литературной газете» 5 марта 1938 года. А чуть больше, чем за год до того в «Известиях» — «Предателей» Николая Заболоцкого. Беспощадный сарказм истории. Через две недели после публикации Гусева Заболоцкого арестуют. Выйдет он в 1943-м. А Гусева тюрьма минует…

«Я почистил 14 000 чекистов, но… мало почистил»

Есть три момента, которые стоит выделить особо, исследуя «Большой террор» или «сталинские репрессии»:
1) они не были чисто сталинскими;
2) они решали сразу ряд задач;
3) и все эти задачи решили.

Теперь — подробней. О Сталине. Зачинщик злодейств знал: их энергично и с готовностью творит легион исполнителей — убивают и угоняют крестьян; забирают, пытают, казнят, сажают ученых, специалистов, обывателей. Народ одобряет, поэты — воспевают. А жертвой может стать каждый. Значит, уже сейчас жертвы — все.

«Самое страшное — не то, что тебя в одночасье забирают от теплой, налаженной жизни, не Колыма и Магадан и каторжные работы», а «примитивная борьба за жизнь. Самое страшное — бессмысленность происходящего», пишет Евгения Гинзбург в «Крутом маршруте». И не только о попавших в молотилку террора, а и о живущих как бы на свободе.

Это одна из задач репрессий: установить дома закон тюрьмы. Убить волю и гражданскую совесть истошной борьбой за жизнь.

Дальше: сделать репрессии узлом системы — отраслью производства ужаса (ведь «ужас» по-русски и значит «террор»). Ее работники служат мощной машине сыска и контроля. Их море — ни распустить, ни уволить, не вызвав массовую безработицу. Дальше: отучить «баранов» спорить с властью и даже помышлять об этом. Сделать донос нормой, а подчинение — образом жизни.

Образно говоря: гвозди наделать из тысяч людей. А прочих слить в неподвижный немой монолит. В «крутой раствор особого цемента, рассчитанный на тысячи веков», как в стихах Александра Твардовского.

И — удалось. Создать единое в ужасе и послушании общество, где, как писал Юлий Ким, нет «ни шепота, ни ропота, зато простор для топота, и грохота, и стука...»

Но уже в 60-70-х годах пошли исключения. 80-е его поколебали. Еще через 25 лет люди, хоть их за это и бьют, научились протестовать и голосовать на муниципальных выборах против «партии власти».

Но сам истукан подчинения — цел. Это он заслоняет перспективу развития страны и общества тенью большого террора. «Его, — как писал Маяковский, — не объехать, ни обойти», но есть надежда: новое поколение, избежавшее воспитания страхом, разберет его на сувениры. Как Берлинскую стену. А ведь она тоже долго казалась нерушимой.

«Я почистил 14 000 чекистов, но… мало почистил»