О БРАТЬЯХ НАШИХ МЕНЬШИХ

ЧЁРНЫЙ (рассказ)

ЗИМОВКА НА СЕВЕРЕ ДЕЛО ЗАТЯЖНОЕ И ОПАСНОЕ. ФЕДОР ЛУКЬЯНЕНКО ВО ВРЕМЯ ЗИМОВКИ ЧУТЬ НЕ ПОГИБ.

Фёдор Лукьяненко всю зиму провёл на Пуре — промерзшей насквозь реке, охранял там склад с разными буровыми железками и бытовым инструментом, жил совершенно один, оглохший и одуревший от давящей вселенской тиши и длинных, почти бесцветных всполохов северного сияния, ни с того ни с сего возникающих в небе.
Одно занятие выручает в такие разы от тоски — охота. Но охотничий припас ныне кусается, стоит столько, что не всякий его осилит, поэтому Лукьяненко довольствовался в основном тем, что ловил куропаток. А это — дело простое, особого умения не надо иметь...
У Фёдора всегда наготове был охотничий «струмент» — толстобокая, литого тёмного стекла бутылка из-под шампанского, главное его оружие. Фёдор наливал в бутылку кипятка, выбегал из зимовья — далеко не уходил, одолевал метров сто всего — и делал горячей бутылкой в снегу десятка два лунок. На большее не хватало — бутылка остывала. В лунки бросал мёрзлую бруснику, по две-три ягоды в каждую норку, а утром собирал урожай. Куропатки, видя в лунках лакомую еду, прыгали в них, склёвывали ягоды, а назад выбраться уже не могли: слабым коготкам их не за что было зацепиться, обледенелый ствол лунки был гладок, как стекло.
Много не попадалось, но на жарево, на парево и суп-шулюм куропатки у Фёдора всегда были. Тех птиц, которых не мог отыскать в вязком сумраке полярной ночи он сам, помогал найти Чёрный — угрюмый верный пес, лобастый, упрямый, с мёртвой хваткой. Чёрный был не просто псом, в нём было смешано две крови — собачья и волчья. В результате получилась та самая порода, о которой среди северян ходят целые легенды. Такие псы не боятся ни волков, ни медведей, смело идут на ружьё и своего хозяина в беде никогда не бросают.

----------------------<cut>----------------------

Вообще надо заметить, что Фёдору всегда везло на животных, они безошибочно угадывали в Фёдоре незлобивую душу, способную поделиться последним куском хлеба с любым другим живым существом.
Как-то он провёл зиму на трассе под Уренгоем, так в избе его невозможно было продохнуть от дыма, от колготящейся там шоферни и прочего люда, который во все времена обитал и кормился рядом с проезжими дорогами и неплохо себя чувствовал.
Всякий вошедший в избу старался первым делом закурить, будто других забот не было, только не у всякого с собою были сигареты, поэтому куревом старались разжиться у хозяина, у безропотного Фёдора, на халяву.
В домике с Фёдором жил кот, похожий на маленького тигрёнка, дымчато-полосатый, с жёлтыми внимательными глазами, по прозвищу Оголец. Оголец, понимая, что хозяин его, оставшись без курева, будет страдать, поступал по-своему. Он внимательно следил за курильщиками, и когда кто-нибудь бросал на пол недокуренную сигарету, поспешно приближался к окурку, исследовал его и затем лапой, лапой, играючи, подталкивал к печке. А затем, будто шайбу, загонял за печку.
Затолкав окурок, Оголец вновь возвращался в «залу», на свой наблюдательный пост и продолжал следить за курильщиками.
Утром, когда Фёдор оставался в избушке один, когда курить хотелось так, что на глазах выступали слезы, а сигареты не было ни одной, он заглядывал за печку, в заначку Огольца, выбирал окурок посолиднее и с удовольствием запаливал его. Потом «оживлял» второй окурок...
Чёрный, конечно, был существом иного толка и характер имел другой, но всё равно жизни себе без него Фёдор не мыслил.
В феврале на Пуре сильно заметелило. Морозы чуть сбавили прыть, и Фёдор натянул на валенки лыжи с ременными креплениями и устремился к лесу — надо было пополнить запас дров, слишком уж прожорливой была печка в зимовье, и, чтобы не мотаться впустую, не вязнуть в снегу, он решил совершить предварительную вылазку — разведывательную, так сказать.
Пошёл один, Чёрного запер в избушке — боялся, что Чёрный может убежать. Чёрный, словно бы чувствуя приближение весны, стал всё чаще и чаще с непонятной тоской коситься на оконце, оглядываться по сторонам, словно бы выбирая, в каком направлении ему лучше дать деру от хозяина и в первом же селении соединиться в сладкой страсти с какой-нибудь сукой. И Фёдор решил от греха подальше замкнуть Чёрного в избушке. Пусть дурь с блажью пройдут, а там видно будет.
До хороших дров докопаться было тяжело, всё засыпано снегом. Фёдор помотался немного по лесу, озяб и решил идти обратно.
На следующий день он на лыжах двинулся вдоль берега Пура. Чёрного вновь оставил в избушке. Впрочем, на этот раз пес вёл себя много спокойнее, чем вчера, некая палящая тоска, что сидела в его глазах, исчезла, взгляд сделался дружелюбным, понимающим, в нём возникло то самое состояние приязни, которое связывает собаку и человека в тайге, без этой связки жизнь в здешних лютых условиях, особенно зимой, просто невозможна.
Ушёл Фёдор от избушки далеко, километра на четыре, наверное. Он увлёкся — в одном месте нашёл запас дров, взять который было несложно. Такой же запас отыскал и в другом месте, в полукилометре от первого и обрадовался этому — с таким «топливным депо» он не пропадёт.
Когда Фёдор уже начал движение к избушке, то неожиданно заметил, что впереди мелькнула серая тень. Быстрая, хищная. Серое в сером, воздух в воздухе. Сердце у Фёдора сжалось — неужели волк? Самое худое было, что он в этот раз не взял с собою ружья. Да брать его особо и не надо было: за всю зимовку Фёдор так ни одного волчьего следа в округе и не засёк. А раз следов нет, то и волков нет.
Он протёр глаза — мелькнет тень ещё раз или нет? Не мелькнула. Значит, почудилось. Тем не менее на душе сделалось тревожно, в горле возник сам собою, словно бы из ничего, твердый холодный комок, закупорил дыхание. Фёдор пошёл ещё быстрее. Серая тень мелькнула перед ним снова. Следом мелькнули ещё три тени. Фёдор невольно присел на ходу — мам-ма моя!
Не хотелось верить, что его обкладывают как добычу, но его обкладывали.
«Неужто волки?» От досады, что не взял с собою ружья, Фёдор едва не застонал. Увеличил скоростёнку — только лыжи захлопали о жёсткий сыпучий снег. На Севере в морозы воздух бывает разреженным, как в горах, на высоте, дыхание сбивается мигом...
Через пять минут Фёдор уже задыхался, хрипел так, что ему казалось: изо рта вот-вот выбрызнет кровь.
Он уже понял не только, что его обкладывают, но и кто обкладывает. Дикие собаки. Не волки, а дикие собаки... Дикие собаки — это много страшнее волков. Волк ненавидит и одновременно боится человека. А собака ненавидит и не боится. Ей нечего бояться. Она хорошо знает психологию своего бывшего повелителя, может просчитать его поступки, поэтому и нападает без особой опаски. Получить отпор совсем не боится. Особенно, если у бывшего повелителя нет оружия.
Самое плохое в таком безлюдье встретиться с дикими собаками. Они не дадут уйти.
И всё-таки Фёдор рассчитывал уйти. Он был на лыжах, легко брал толстые навороты снега, а собаки в этом снегу увязали, забивали себе лапы — жёсткий снег, спекшийся в ледышки, попадал в разъёмы между подушечками, из лап его надо было выкусывать... Но, видать, когда кто-то в небесах отворачивается от человека, то отворачивается серьёзно, и «венцу природы» приходится испытывать на себе, на собственной шкуре, что такое огонь, вода и медные трубы.
Выскакивая из небольшого, густо заметённого ложка, Фёдор въехал носком левой лыжи в изогнутый петлёй корень здоровенного выворотня.
Изожженная морозом лыжа лишь гнило хряпнула, носок её отлетел в сторону метра на три. Он закричал отчаянно, замахал руками, призывая на помощь неведомо кого. И вдруг сбоку от себя, метрах в пятнадцати, увидел двух собак — здоровенных, с поджарыми телами, таких же, как и Чёрный, лобастых, беспощадных. Понял ясно, хотя ещё на что-то надеялся — не уйдет он...
Фёдор резко свернул в сторону и, цепляясь сломанной лыжиной за снег, вихляясь из стороны в сторону, устремился к тёмной группке деревьев, отделившихся от леса и росших этаким «детским садом».
Собаки стали приближаться к нему. Сейчас возьмут в кольцо, и тогда он не только до дома, он даже до этих деревьев не дотянет. Он вскрикнул, мазнул по воздуху палкой, потом мазнул снова. Это были отвлекающие движения.
Быстрее, быстрее, быстрее!
Не дай Бог сейчас споткнуться, зацепиться покалеченной лыжней за какой-нибудь заструг и завалиться — тогда всё, собаки немедленно набросятся на него. Он молил небо, просил дать ему шанс — может быть, последний в жизни, может быть, шансов ему больше и не надо будет...
Он всё-таки дотянул до деревьев и прямо как был, с лыжами, полез на ствол, ухватился руками за толстую кривую ветку, подтащил к ней своё тяжёлое, ставшее неподъёмным тело — откуда только силы взялись справиться, — завис. Внизу с тявканьем и сопением промахнули четыре серые тени. Собаки поняли свой промах, им надо было взять добычу в кольцо немного раньше, не сейчас, — залаяли обиженно, горестно. Фёдор выругался, стянул с ноги искалеченную лыжину, швырнул в собак. Те на неё даже не обратили внимания. Вторая лыжа соскочила сама.
— Человекоеды! — Фёдор снова выругался.
— Человечины захотелось? Накося! — он сунул собакам фигу. — Выкуси!
Он думал, что собаки посидят немного, облизнутся и уйдут гонять по Пуру сов и куропаток, но не тут-то было, собаки навострились на долгое сидение и расположились вокруг дерева — каждая заняла своё место, видать, имели они по этой части опыт, и замерли в выжидательно-расслабленных позах.
Так прошёл час. Фёдор почувствовал, что скоро сорвётся с дерева, не удержится. У него окаменели, сделались чужими руки, губы от холода стали совсем деревянными. Тело оплыло усталостью и болью, ноги он совсем перестал ощущать, они превратились в два мёртвых тяжёлых обрубка, в протезы. Спасения ждать было неоткуда.
Фёдор протестующе замычал. Собаки внизу от его мычания голодно взнялись, зашуршали снегом.
— Мэ-э, — вновь замычал Фёдор, — э-э-э... — и вдруг вспомнил о своём верном псе.
Мычание наполнилось призывными нотками:
— Чёрны-ый! Чёрный! Помоги-и-и!
...Чёрный крика хозяина не слышал — далеко было, но им овладело сильное беспокойство, это беспокойство совсем не было похоже на то предвесеннее смятение, с которым он был знаком раньше, он не понимал, что с ним происходит, — заскулил неожиданно обиженно, слезно: может, прав хозяин, может, действительно он чувствует весну, и в его жилах начинает потихоньку вскипать кровь, и он от этого ощущает себя так нервно? Нет, здесь было что-то другое... Он заметался по избушке.
Фёдор тем временем пробовал вытащить из-под старой своей дошки ремень, чтобы привязаться им к стволу дерева, но пальцы не слушались его, и Фёдор застонал обреченно. Собственного стона он не услышал — у него вымерз голос. Да и вряд ли ремня хватит для этой операции, ремень у него был короткий, с оборванным концом. И ветхий — не выдержит он веса человека.
— Чёрный! — вновь замычал Фёдор. — Помоги, Чёрный!
Прекратив метаться по избушке, Чёрный поднял голову и застыл в охотничьей стойке, Он и сейчас не услышал зова хозяина, но отчетливо засёк некий слёзный звук, возникший в воздухе и тут же пропавший. Этот звук не могли произвести ни мыши, ни песцы, ни куропатки, звук этот мог принадлежать только человеку. Чёрный хапнул ртом воздух, взвыл коротко, по-волчьи, бросился к двери, упёрся в неё лапами, надавил, но не тут-то было: дверь даже не скрипнула под напором его тела. Чёрный вновь взвыл.
Попробовал взять дверь с лету, резким ударом тела, но дверь, не шелохнувшись, отбросила его назад. Чёрный больно ударился о пол.
Он в третий раз попробовал атаковать дверь, ударился о неё телом, но дверь стояла мертво, она по-прежнему не шелохнулась, она даже не скрипнула. Чёрный отлетел от неё и едва не свернул печку. Затих на полу.
Через несколько минут он поднялся вновь. Теперь он знал, что надо делать. Вспрыгнул на стол, нечаянно сбил на пол кружку и вильнул хвостом, движение было виноватым... В конце концов хозяин простит ему эту оплошность. Должен простить.
А Фёдор держался уже на остатках сознания, на последнем дыхании. Вниз он старался не смотреть. Чувствовал только, что собаки тоже замерзают и, когда им становится невмоготу, перемещаются по кругу. До него доносились голодные подвывы, скулеж, шорох снега. Было слышно и клацанье смерзающихся челюстей.
Оставалось одно — отпустить руки и кулем рухнуть вниз. Собакам на съедение.
— Чёрный! — вновь попытался позвать пса на помощь Фёдор, но, как и прежде, ни голоса своего, ни сипения, ни хрипа не услышал — его окончательно добил мороз.
Чёрный в эту минуту выдавил оконце, вначале одно, чистое, потом другое, обмахренное инеем, порезался, несколько раз лизнул языком порез, смахивая с него кровь, и вывалился наружу.
Через минуту он уже несся по лыжному следу хозяина к леску. Чёрный летел, едва перебирая лапами, он действительно нёсся по воздуху, в одно касание промахивая места, где должен был обязательно увязнуть.
Он ворвался в лесок, будто вихрь, и разом понял, в чём дело. Чёрный был сильнее любой из этих трусливых тварей, сильнее любой пары из них; взятых вместе в какой угодно комбинации, но если собаки накинутся на него разом, все четверо, то окажутся сильнее.
Так, двух собак, самых крупных, кстати, Чёрному удалось вырубить благодаря внезапности нападения. С остальными он справится уже в любом случае, даже если они сразу с двух сторон вцепятся ему в горло. Оставшихся псов Чёрный не боялся.
Он с лету схлестнулся с заскулившим, такой же угольно-непроглядной масти, как и он, псом, ловко увернулся от его крупных, с охристым нездоровым налётом зубов и в следующий миг сам сжал на его шее челюсти, сделал головой резкое движение вниз — и будто «молнию» на шубе несчастного кабысдоха распахнул.
Четвёртый пёс, поджав хвост, резво прыгнул в сторону и попробовал уйти, но Чёрный, захрипев зло, сделал несколько длинных летящих прыжков и догнал беглеца. Прыгнул на него, вдавил в снег, пёс попытался ввинтиться в серую рассыпчатую глубь, будто торпеда, но Чёрный сомкнул на его шее свои страшные зубы, и пёс задёргался беспомощно, заскулил, оплывая кровью, и вскоре затих. Чёрный лишь потряс головой, выбираясь из сугроба.
А Фёдор, сидя на суку, пробовал разжать руки и свалиться в снег, но не мог — руки окостенели и не разжимались. Он вообще перестал чувствовать своё тело — ни одна мышца, ни одна жилка, ни одна клеточка уже не подчинялась ему, внутри всё вымерзло. Наконец ему удалось изогнуться, он примерился и впился зубами в руку. Боли не почувствовал. Тогда он вцепился в один из пальцев, палец хорошо ощущался сквозь перчатку, — надавил и опять не почувствовал боли. Надавил сильнее, больше давить было нельзя, он мог зубами раскрошить кость, — оттянул палец от сука. Будто кусок толстой, не поддающейся нажиму проволоки отогнул.
Затем точно так же, зубами, отогнул второй «кусок проволоки» и через минуту неуклюже рухнул вниз.
Разбиться он не боялся — снег под деревьями был мягким. Всадился в него по самую шею. От удара у Фёдора с головы свалилась шапка и прорезался голос.
— Чёрный... Чёрный... — позвал он пса и тот поспешно подскочил к своему хозяину, дохнул горячо в лицо, облизал нос. — Ах, ты, Чёрный... Услышал, значит, как я звал тебя на помощь, пришёл... Ах, Чёрный, — вновь благодарно проговорил Фёдор и смолк.
С трудом он выбрался из сугроба — пока выбирался, всё заваливался назад, на спину, словно бы в теле у него произошло смещение центра тяжести, и Фёдор здорово скособочился, обретя положение «сикось-накось», выплюнул изо рта снег, подполз к одной лыже, воткнувшейся в сугроб пяткой и ставшей похожей на нелепую скобку, возникшую посреди ладной стихотворной строчки, выдернул лыжу из снега и, навалившись на неё всем телом, подгреб ко второй лыже, сломанной.
Через час он был дома. Кряхтя втянул своё тело в избушку, несколько минут лежал неподвижно на полу, приходя в себя, потом поднялся, подхватил с постели подушку с несвежей наволочкой и заткнул ею выдавленное окно.
— Спасибо, Чёрный, — просипел он благодарно, обхватил рукою голову пса, прижал к себе. Почувствовал, что внутри у него родился тихий далекий взрыд, подполз комком к горлу и растаял.

Валерий ПОВОЛЯЕВ, спец. корр. «Семьи»
ТЮМЕНСКАЯ обл.
СЕМЬЯ, № 20, 2000