The New Yorker:  Что стоит за российским вмешательством в выборы 2016 года. Часть1.

На обложке первого мартовского номера журнала The New Yorker помещена карикатура на Владимира Путина и Дональда Трампа, а само название журнала написано по-русски. Центральный материал номера — большая статья Эвана Осноса, Дэвида Ремника и Джошуа Яффы о внешней политике России и ее отношениях с командой Трампа. The Insider предлагает полный перевод статьи.

Начало. Продолжение здесь

----------------------<cut>----------------------

1. Уязвимые места

12 апреля 1982 года председатель КГБ Юрий Андропов приказал сотрудникам внешней разведки осуществить «активные мероприятия», направленные против кампании по переизбранию Рональда Рейгана. В отличие от классического шпионажа, то есть сбора секретной информации, цель «активных мероприятий» — повлиять на те или иные события, то есть ослабить противника с помощью фальшивок, групп подставных лиц и других бесчисленных приемов, отточенных за время холодной войны. Советское руководство считало Рейгана непримиримым милитаристом. Как следует из подробных заметок Василия Митрохина, высокопоставленного сотрудника и архивиста КГБ, сбежавшего в Великобританию, советская разведка пыталась внедриться в национальные комитеты Республиканской и Демократической партий, популяризировать лозунг «Рейган — это война» и дискредитировать президента, представив его коррумпированным слугой военно-промышленного комплекса. Видимого эффекта эти усилия не дали. Рейган победил в сорока пяти из пятидесяти штатов.

Во время холодной войны «активными мероприятиями» пользовались обе стороны. В 1960-х годах советские разведчики распространили слух, будто американские власти причастны к убийству Мартина Лютера Кинга. В 1980-х они же выдумали историю то том, что американская разведка якобы создала ВИЧ в лаборатории в Форт-Детрике, штат Мэриленд. Они регулярно оказывали поддержку левацким партиям и повстанцам. ЦРУ, в свою очередь, работало над попытками свержения режимов в Иране, Бразилии, Чили, Панаме, на Кубе и Гаити — с помощью денег, пропаганды, а иногда и применяя насильственные методы, чтобы левые партии не смогли победить на выборах; так было в Италии, Гватемале, Индонезии, Южном Вьетнаме, Никарагуа. После распада Советского Союза, в начале 1990-х, ЦРУ обратилось к России с просьбой отказаться от «активных мероприятий» по распространению дезинформации, которые могли бы повредить США. Россия пообещала это сделать. Но в 2000 году, когда резидент российской разведки в Нью-Йорке Сергей Третьяков перебежал на американскую сторону, он рассказал, что «активные мероприятия» Москвы никогда не прекращались. «Ничего не изменилось, — писал он в 2008 году. — Россия сейчас делает все возможное, чтобы помешать США».

Путин, который всегда готов обвинить Запад в лицемерии, часто указывает на эту историю. Он проводит прямую линию от западной поддержки антимосковских «цветных революций» в Грузии, Киргизии и Украине, в результате которых свергли коррумпированных лидеров, остававшихся с советских времен, к одобрению восстаний «арабской весны». Пять лет назад он обвинил госсекретаря Хиллари Клинтон в организации антикремлевских протестов в Москве, в том числе акций на Болотной площади. «Она задала тон некоторым деятелям внутри страны, дала сигнал, — сказал Путин. — Они этот сигнал услышали и при поддержке Госдепа США начали активную работу». Никаких доказательств в поддержку этого обвинения представлено не было. Он считает, что некоммерческие организации и общественные объединения, такие, как National Endowment for Democracy, Human Rights Watch, Amnesty International и «Голос», — всего лишь кое-как замаскированные инструменты для смены его режима.

Американские чиновники, обеспечивающие работу той системы, которую Путин считает угрозой его собственному существованию, видят в его риторике стратегию ложных моральных эквивалентов — принцип «а сами-то вы чем лучше». Бенджамин Роудз, который при президенте Обаме был заместителем советника по национальной безопасности, — среди тех, кто отвергает логику Путина, но все же он сказал, что Путин не во всем неправ, и добавил, что в прошлом «мы участвовали в сменах режимов в разных странах мира, и, с его точки зрения, это та веревка, на которой нас можно повесить».

Президентская кампания 2016 года была для Путина предметом особо острого интереса. Он ненавидел Обаму, который после аннексии Крыма и вторжения в Восточную Украину ввел экономические санкции против друзей Путина. Российское телевидение изображало Обаму как слабого, нецивилизованного и лишенного мужественности политика. Клинтон, с точки зрения Путина, была еще хуже — для него она воплощение либеральной интервенционистской тенденции в американской внешней политике, больший «ястреб», чем Обама, и препятствие для снятия санкций и восстановления геополитического влияния России. В то же время Путин искусно льстил Трампу, который делал необычайно комплиментарные заявления о его силе и эффективности как лидера. Еще в 2007 году Трамп объявил, что Путин «очень много делает для восстановления имиджа России». В 2013 году, перед поездкой в Москву, где проходил организованный им конкурс «Мисс Вселенная», Трамп в твиттере задавался вопросом, встретится ли он с Путиным, и «если да, то станет ли он моим новым лучшим другом?». Во время президентской кампании Трамп восхищался Путиным как великолепным лидером, который превратил администрацию Обамы в «посмешище».

Тем, кто интересуется «активными мероприятиями», цифровая эпоха предоставила куда более соблазнительные возможности, чем те, что были во времена Андропова. Национальные комитеты обеих крупных американских партий дали хакерам то, что специалисты по компьютерной безопасности называют большой «площадью атаки». Имея дело с политикой на высшем уровне, они тем не менее не имели той защиты, которая полагается важным государственным институтам. Руководитель избирательного штаба Хиллари Клинтон и бывший глава администрации Билла Клинтона Джон Подеста должен был иметь представление о том, как уязвимы современные коммуникации. В качестве старшего советника в администрации Обамы он был посвящен в вопросы цифровой безопасности. Но даже он не побеспокоился о том, чтобы защитить свой электронный почтовый ящик хотя бы самым элементарным средством — двухэтапной верификацией.

«Честно говоря, моя команда и я переоценили свою осторожность в обращении со ссылками, по которым мы кликаем», — сказал Подеста. Однажды он получил фишинговое письмо якобы от «администрации Gmail» с призывом «немедленно сменить пароль». Компьютерный специалист, к которому Подеста обратился за советом, по ошибке ответил, что это «законное письмо».

Американский политический ландшафт также оказался особенно уязвимым для дезинформации <слово «дезинформация» авторы статьи в The New Yorker написали по-русски. — The Insider>, рассчитанной на то, чтобы разрушить доверие к официальной версии событий или к самому понятию правды. Согласно исследованию Pew Research Center, американцы оказались более разделены идеологически, чем когда либо в последние два десятилетия. Доверие к основным СМИ упало до самого низкого в истории уровня. Обстановка раскола в медиасфере способствовала возникновению конспирологических теорий практически обо всем — от места рождения Барака Обамы (предположительно Кения) до причин изменения климата (козни китайцев). Трамп, выстраивая свой политический имидж, распространял такие теории.

«Свободные общества часто переживают раскол из-за того, что у людей есть свои собственные взгляды, и бывшая советская и нынешняя российская разведка пытались извлечь из этого выгоду, — сказал бывший генерал КГБ Олег Калугин, с 1995 года живущий в США. — Их цель — углубить раскол». Такая стратегия особенно полезна, когда такая страна, как Россия, которая сейчас значительно слабее, чем в советские времена, ведет геополитическую борьбу против более сильного противника.

В начале января, за две недели до инаугурации, директор национальной разведки США Джеймс Клэппер опубликовал доклад с выводом о том, что Путин приказал провести кампанию влияния с целью повредить избирательным перспективам Клинтон, усилить позиции Трампа и «подорвать доверие общества к демократическому процессу в США». Несекретная часть доклада содержит больше утверждений, чем доказательств. Разведчики утверждают, что это было необходимо для защиты их методов сбора информации.

Критики доклада не раз отмечали, что разведслужбы в месяцы, предшествовавшие началу войны в Ираке, подтвердили ошибочные оценки ситуации с иракским оружием массового поражения. Но в разведывательном сообществе был глубокий раскол относительно действительного объема иракской оружейной программы; вопрос об ответственности России за кибератаки перед выборами 2016 года таких раздоров не вызвал. Семнадцать федеральных разведывательных агентств были согласны, что Россия ответственна за взлом серверов.

Свидетельствуя в Сенате, Клэппер описал беспрецедентные усилия, предпринятые Россией для вмешательства в американский избирательный процесс. Операция включала в себя взлом электронной почты демократов, публикацию содержания похищенных писем с помощью WikiLeaks и манипулирование соцсетями, с помощью которых распространялись фейковые новости и агитация за Трампа.

Поначалу Трамп высмеивал это расследование как «охоту на ведьм» и сказал, что атаки могут исходить от кого угодно — от русских, от китайцев или от «какого-то типа весом в двести килограммов, сидящего на собственной кровати». В конце концов он неохотно согласился с результатами расследования, но утверждал, что российское вмешательство «не оказало абсолютно никакого влияния на исход выборов». Автор книги о КГБ «Государство в государстве» Евгения Альбац сказала, что Путин, скорее всего, не верил, что может изменить исход выборов, но из-за своей нелюбви к Обаме и Клинтон делал все возможное, чтобы усилить позиции Трампа и подорвать доверие Америки к ее политической системе. Путин не был заинтересован в том, чтобы операция оставалась тайной, сказала Альбац. «Он хотел сделать ее настолько публичной, насколько это возможно. Он хотел, чтобы о его присутствии знали, <…> хотел показать, что он может войти в ваш дом и делать там, что хочет, — неважно, что именно».

The New Yorker:  Что стоит за российским вмешательством в выборы 2016 года. Часть1.

2. Холодная война 2.0

Примечательно, что администрация Обамы узнала об операции хакеров только в начале лета — через девять месяцев после того, как ФБР впервые сообщило Национальному комитету Демократической партии о взломе, — и не решалась предпринимать слишком сильные ходы, опасаясь, что это будет выглядеть как игра на стороне одной из партий. Руководители Пентагона, Госдепа и разведслужб несколько раз в течение лета встречались, но их интересовало в основном то, как защитить избирательные комиссии штатов от атак хакеров в день выборов.

Такая осторожность разозлила ближний круг Клинтон. «Мы понимаем, что они не свободны в своих действиях, — сказал один из старших советников Клинтон. — Но почему бы Бараку Обаме не выйти в Овальный кабинет или в Восточный зал Белого дома и не сказать: «Сегодня я обращаюсь к вам, чтобы проинформировать о том, что происходит нападение на США. Российское государство на высшем уровне пытается оказать влияние на наш самый ценный актив — нашу демократию, — но я не позволю этому случиться». Тогда огромное большинство американцев приняло бы это во внимание. Я считаю, что мы не имеем права возлагать на кого-либо вину за исход выборов, но одно меня изумляет — я не могу понять, почему в Белом доме не объявили тревогу».

Окружение Обамы, критикуя команду Клинтон за то, что она не смогла добиться победы в штатах, где, казалось бы, поддержка избирателей была обеспечена, — в таких, как Висконсин, Мичиган и Пенсильвания, — настаивает на том, что Белый дом действовал соответственно ситуации. «Что мы могли сделать? — сказал Бенджамин Роудз. — Мы сказали об их действиях, так что все могли узнать, что все публикации WikiLeaks и фальшивые новости были связаны с Россией. У нас не было способа остановить распространение украденной переписки и фейков. Нам оставалось только обличить это».

В прошлом сентябре на саммите G20 в Китае Обама жестко обратился к Путину, потребовав «прекратить это» и не вмешиваться в ноябрьские выборы; иначе, сказал он, возможны «серьезные последствия». Путин не отрицал и не подтвердил причастность к действиям хакеров, но ответил, что США давно уже финансируют издания и гражданские объединения, которые вмешиваются в дела России.

The New Yorker:  Что стоит за российским вмешательством в выборы 2016 года. Часть1.

В октябре, когда одно за другим появлялись свидетельства российского вмешательства, руководители американских органов национальной безопасности встретились, чтобы обсудить план ответа. Предлагали обнародовать компрометирующую информацию о высокопоставленных россиянах, в том числе об их банковских счетах, а также провести кибератаку против Москвы. Госсекретарь Джон Керри беспокоился, что такие планы могут помешать дипломатическим усилиям, направленным на то, чтобы добиться сотрудничества России с Западом в Сирии (в конечном счете все старания дипломатов закончились провалом). В результате главы агентств единодушно согласились проявить умеренность; 7 октября администрация опубликовала заявление, объявив, что уверена в том, что почту национального комитета Демократической партии взломали русские. Администрация не хотела реагировать слишком бурно, чтобы ее действия не казались политически мотивированными и не усиливали позицию Трампа с его идеей о возможной фальсификации голосования.

Белый дом ждал признаков того, что российская разведка переходит, по выражению одного из высокопоставленных сотрудников сферы национальной безопасности, «границу между влиянием и неблагоприятным воздействием, непосредственно касающимся баланса голосов», но так и не нашел свидетельств того, что это было сделано. В то время Клинтон была явным фаворитом, и это, как сказал чиновник, повлияло на решение Обамы воздержаться от более агрессивного ответа: «если мы решимся на мощную ответную акцию, это фактически сыграет на делегитимизацию выборов».

Ощущение такой же осторожности сохранялось и в переходный период, когда Обама сосредоточился на гладкой передаче власти. Госсекретарь Керри предлагал создать независимую двухпартийную группу для расследования российского вмешательства в выборы — по образцу комиссии по расследованию терактов 11 сентября 2001 года, состоявшей из пяти республиканцев и пяти демократов; та комиссия опросила больше двухсот свидетелей. Как рассказали два высокопоставленных чиновника, Обама рассмотрел предложение Керри, но в конце концов отклонил его — отчасти из-за уверенности, что республиканцы в Конгрессе воспримут это как действия в поддержку одной из партий. Один из его помощников, который поддерживал идею Керри, сказал: «Это запустило бы процесс, и Трампу было бы трудно его остановить. Теперь добиться этого намного труднее».

В переходный период сотрудники администрации Обамы получали информацию о том, что Трамп был каким-то образом скомпрометирован или принужден действовать в интересах России. «Русские делают ставку на определенных людей, не зная, что именно из этого может выйти, — сказал один из высокопоставленных сотрудников администрации. — Они получают рычаги влияния на этих людей». Но твердых доказательств таких подозрений в отношении Трампа так и не появилось. Еще один сотрудник администрации сказал, что в период передачи власти засекреченная информация разведки показала многочисленные контакты между окружением Трампа и представителями России, но ничего такого, что говорило бы о помощи или скоординированном вмешательстве в выборы. «У нас, насколько мне известно, не было однозначной информации о факте заговора», — сказал чиновник. Однако этот вопрос никуда не исчез и со всей вероятностью окажется в центре внимания парламентских комиссий по расследованию.

К 20 января, дню инаугурации, набралось столько свидетельств широкомасштабной российской операции, что была создана совместная целевая группа ЦРУ, ФБР, АНБ и службы расследования финансовых преступлений при Минфине. Три сенатских комитета, в том числе комитет по разведке, начали свои расследования; некоторые из демократов опасаются, что администрация Трампа будет пытаться этому мешать. Хотя сенаторы из комитета по разведке не имеют права разглашать секретную информацию, у них есть способы дать понять, что существуют основания для беспокойства. Через три недели после выборов сенатор-демократ от Орегона Рон Уайден и шесть других членов комитета направили Обаме открытое письмо, где заявили: «Мы считаем, что есть дополнительная информация о российском государстве и выборах в США, которую следует рассекретить и обнародовать». На слушаниях в январе Уайден пошел еще дальше. Задавая вопросы директору ФБР Джеймсу Коуми, он ссылался на публикации в прессе о том, что некоторые из партнеров Трампа были связаны с россиянами, близкими к Путину. Уайден спросил, готов ли Коуми рассекретить информацию об этом и «представить ее американскому народу». Коуми ответил: «Я не могу об этом говорить». Таким образом вопросы Уайдена достигли своей цели.

Позже Уайден сказал в интервью: «Меня все больше беспокоит, что секретностью сейчас пользуются в интересах не столько национальной, сколько политической безопасности. Мы хотели, чтобы это стало достоянием гласности до прихода новой администрации. Не помню случая, чтобы к запросу о рассекречивании присоединились сразу семь сенаторов». На вопрос о том, подозревает ли он сам, что были неподобающие контакты между избирательным штабом Трампа и группами российских интересов, Уайден ответил, что не может касаться этой темы, не раскрывая секретную информацию. «Но вот что я могу сказать: я уже много месяцев считаю, что определенную информацию нужно рассекретить, — заявил он. — Если иностранная держава вмешивается в работу американских институтов, нельзя просто сказать «а, это обычное дело» и этим ограничиться. Существует такая вещь как исторический императив». Ознакомившись с секретными материалами, сенатор-демократ от Вирджинии Марк Уорнер сказал о расследовании: «Очень может быть, что это самая важная вещь, которой я занимаюсь в своей общественной жизни».

«Они продолжают расследовать то, о чем говорится в досье, и многое подтверждается»

За две недели до инаугурации представители разведки проинформировали и Обаму, и Трампа о досье, собранном бывшим британским разведчиком Кристофером Стилом и содержащем неподтвержденные сведения. 35-страничное досье, в которое включена информация о поведении Трампа во время поездки в Москву в 2013 году, было передано различным изданиям противниками кандидатуры Трампа. Из досье следует, что у России были материалы личного и финансового характера, которыми можно было воспользоваться для шантажа Трампа. В досье говорится, что россияне «обрабатывали и поддерживали Трампа, помогали ему» годами. Как говорят бывшие и действующие правительственные чиновники, непристойные подробности, содержащиеся в досье, вызвали скептицизм у некоторых членов разведывательного сообщества, которые, как сказал один из них, посчитали материалы слишком пикантными, чтобы их можно было представить президенту. Но в последующие недели некоторые из менее взрывоопасных утверждений, касающиеся разговоров с иностранцами, были подтверждены. «Они продолжают расследовать то, о чем говорится в досье, и многое подтверждается», — сказал разведчик. Некоторые в разведывательном сообществе считают, что российские спецслужбы стали собирать информацию о Трампе во время его поездки в Россию в 2013 году из-за того, что он встречался с олигархами, которые могли держать деньги за границей, а это в глазах Путина признак нелояльности».

Трамп утверждал, что досье — фейк. Пресс-секретарь Путина назвал его «чистым вымыслом». Но сенатор Джон Маккейн перед тем, как досье было опубликовано, передал его ФБР; позже некоторые его коллеги говорили, что это станет частью расследования действий Трампа. Сенатор-республиканец от Северной Каролины Ричард Бёрр, председатель комитета по разведке, поклялся расследовать «все, что сообщают нам разведданные».

***
Многие в органах безопасности считают, что взломы электронной почты — часть более широкой и очень тревожной картины — стремления Путина разрушить веру американцев в свою систему и подорвать дипломатическими, финансовыми и военными средствами союзы западных стран, которые изменили послевоенный мир.

Незадолго до ухода из Белого дома Бенджамин Роудз сказал, что администрация Обамы убеждена, что Путин перешел к «атакующим действиям за пределами того, что он рассматривает как свою сферу влияния», поддерживая «развал» Евросоюза, дестабилизируя НАТО и досаждая объекту своей самой острой ненависти — Соединенным Штатам. «Сейчас мы в новой фазе: русские заняли наступательную позицию, которая угрожает всему международному порядку», — заявил он. С подобным предупреждением выступила и Саманта Пауэр вскоре после ухода с поста представителя США в ООН. Россия, как она говорит, «предпринимает шаги, ослабляющие основанный на правилах порядок, который приносил нам пользу на протяжении семи десятилетий».

Примерно два десятилетия американо-российские отношения находятся в диапазоне между напряженными и практически никакими. Хотя две страны достигали соглашений по разным вопросам, включая торговлю и контроль над вооружениями, общая картина мрачная. Многие российские и американские эксперты без малейших колебаний пользуются таким выражениями, как «вторая Холодная война».

«Сильный лидер относительно слабой страны действует против слабых лидеров относительно сильных стран»

Уровень напряжения вызвал тревогу у опытных политиков с обеих сторон. «Сейчас мы в ситуации, в которой сильный лидер относительно слабой страны действует против слабых лидеров относительно сильных стран, — сказал бывший заместитель верховного командующего объединенными силами НАТО генерал сэр Ричард Ширрефф. — Этот сильный лидер — Путин, и всем заправляет сейчас он». Ширрефф считает, что российская агрессия и значительное усиление военной группировки поблизости от границ стран Балтии, включая развертывание авианосного флота на северных морях, баллистических ракет «Искандер», способных нести ядерные боеголовки, и противокорабельных ракет, стали ответом на уход сил НАТО из Европы. Кремль, в свою очередь, рассматривает расширение НАТО вплоть до границ России как провокацию и указывает на такие шаги США, как создание новой наземной базы противоракетной обороны в румынской коммуне Девеселу.

Роберт Гейтс, который был министром обороны и при президенте Буше-младшем, и при Обаме, описывает отношения между Обамой и Путиным как «отравленные» и возлагает как минимум часть вины на Обаму: по мнению Гейтса, говорить о России как о «региональной державе», как это делал Обама, — «то же самое, что называть ИГИЛ «юниорской командой»». «Думаю, перед новой администрацией стоит серьезный вызов — она должна остановить движение американо-российских отношений по нисходящей спирали, при этом сопротивляясь агрессии Путина и в целом его силовой манере, — сказал Гейтс. — Каждый раз, когда НАТО делает какой-то ход или Россия делает ход вблизи ее границ, следует ответ. До чего это дойдет? Нужно остановить эту нисходящую спираль. Проблема в том, как это сделать так, чтобы не подарить Путину большую победу».

В Москве некоторые тоже встревожены. Политический и военный аналитик Дмитрий Тренин из Московского центра Карнеги, у которого хорошие связи в верхах, в начале осени, еще до победы Трампа, сказал: «Мы на пути к «кинетическому» столкновению в Сирии». По его словам, Кремль ожидал, что Хиллари Клинтон после своей победы предпримет военную операцию в Сирии, возможно, установит закрытые для полетов зоны и «даст русским почувствовать, что возвращается Афганистан». Потом он добавил: «На этом воображение покидает меня».

Как говорит научный руководитель московского Института США и Канады Сергей Рогов, никогда еще при жизни нынешнего поколения враждебность между двумя странами не была такой глубокой. «Я провел много лет в окопах первой Холодной войны и не хочу умереть в окопах второй, — сказал Рогов. Мы вернулись в 1983 год, и меня не радует, что я таким образом становлюсь на 34 года моложе. Это пугает».

The New Yorker:  Что стоит за российским вмешательством в выборы 2016 года. Часть1.

3. Мир Путина

Нелюбовь Путина к Западу и его амбициозная идея основать идеологию антизападного консерватизма коренятся в его опыте, связанном с упадком и разрушением — не коммунистической идеологии, которая никогда не была в центре внимания его поколения, а скорее могущества и гордости России. Путин, родившийся в 1952 году, вырос в Ленинграде, городе, пережившем в годы Второй мировой войны 900-дневную блокаду и голод. Его отец был тяжело ранен на войне. В 1975 году 23-летний Путин начал работать в КГБ; позже его отправили в командировку в Восточную Германию.

Оказавшись в одном из самых мрачных государств-сателлитов СССР, Путин совершенно не мог почувствовать то ощущение пробуждения и новых возможностей, которое сопровождало перестройку. Все, что он ощутил, — это нарастающая безответственность государства. В момент падения Берлинской стены в ноябре 1989 года он находился в подвале одного из зданий в советском дипломатическом квартале в Дрездене, где жег секретные документы. Когда толпа немцев угрожала ворваться в здание, дипломаты звонили в Москву и просили содействия, но, по словам Путина, Москва молчала.

Путин вернулся в Россию, и там он тоже чувствовал все тот же постимперский распад. Запад больше не боялся советской державы, Центральная и Восточная Европа вышла из-под контроля Москвы, а пятнадцать советских республик шли каждая своим путем. Империя, созданная Екатериной Великой и Иосифом Сталиным, таяла на глазах.

The New Yorker:  Что стоит за российским вмешательством в выборы 2016 года. Часть1.

В Москве западные журналисты могли договариваться о посещении разрушающихся атомных объектов, некогда секретных подземных бункеров и наполовину опустевших лагерей. Самые страшные фигуры в советской системе — руководители КГБ, армии, компартии — устроили в августе 1990 года провальную попытку государственного переворота и попали в печально известную тюрьму — «Матросскую Тишину». Другие высокопоставленные чиновники, лояльные советской власти, отказываясь подчиняться новому порядку, сами вершили над собой суд. Министр внутренних дел, понимая, что его вот-вот арестуют, оставил записку («Жил я честно — всю жизнь»), застрелил свою жену, засунул ствол револьвера себе в рот и спустил курок.

Жителям Запада, опьяненным триумфальным чувством победы в холодной войне, легче было обращать внимание на новые свободы, чем на новые тревоги миллионов россиян. Падение империи означало потерю двух миллионов квадратных километров — территории, большей, чем вся Индия. Десятки миллионов этнических русских внезапно оказались «за границей». Россияне обрели свободу самовыражения, передвижения, совести и ассоциации, но вместе с тем и чувство потери ориентации, унижения, невозможности что-то изменить в своей судьбе.

В своих речах и интервью Путин не упоминает чувство освобождения после падения коммунизма и Советского Союза; он вспоминает 1990-е как время полного хаоса, из которого западные партнеры пытались извлечь выгоду, требуя от России, чтобы она приняла все — от расширения НАТО на восток до вторжения в дружественные ей славянские страны бывшей Югославии. Это общая картина, которая игнорирует некоторые упрямые факты. Запад принял Россию в экономический альянс G8. Насилие на Балканах было самым страшным в Европе со времен Второй мировой войны, и без западной интервенции оно могло бы продолжаться. А при расширении НАТО интересы России были не единственным, что принималось во внимание: Польша, Чехословакия и другие страны региона стали по-настоящему независимыми и хотели защиты.

«Мне казалось гротескно несправедливым, если это слово вообще применимо в геополитике, что жителями Центральной Европы снова собирались манипулировать, — сказал ведущий советник президента Билла Клинтона по России и региону Строуб Толботт. — Если бы им сказали, что они должны жить в преддверии ада, чтобы не задеть чувства россиян и не напугать их, сдержать народный гнев было бы невозможно». Тем не менее американские политики беспокоились о том, как изменение экономических порядков и системы безопасности в Европе подействует на развалившуюся державу и будущего партнера. Клинтон и его советники понимали, что реакционные политические силы в России — так называемая «красно-коричневая коалиция» твердокаменных коммунистов и поднимающих голову националистов — считали США эксплуататором и угнетателем и надеялись получить контроль над своим государством.

Во время визита в Москву летом 1996 года Билл Клинтон и Строуб Толботт однажды отправились на утреннюю пробежку на Воробьевы Горы, рядом с Московским университетом. Клинтон знал Толботта со студенческих лет — оба учились в Оксфорде — и доверял его опасениям. Он не сожалел ни о расширении НАТО, ни о решении применить силу против сербов в Боснии. Но он знал, что делает политическую жизнь Ельцина мучительно трудной.

«Мы продолжаем говорить старику Борису «о’кей, теперь вот что вам нужно сделать — вот еще порция дерьма, которую мы бросим вам в лицо», — сказал на бегу Клинтон Толботту. — И мы ставим его в тяжелое положение, учитывая, против чего он борется и с кем имеет дело».

В начале того же года Ельцин позвонил Толботту. «Мне не нравится, когда США щеголяют своим превосходством, — сказал он ему. — Трудности России лишь временные, и не только потому что у нас есть ядерное оружие, но еще и из-за нашей экономики, нашей культуры, нашей духовной силы. Все это бесспорная и законная основа для того, чтобы с нами обращались на равных. Россия снова будет великой. Повторяю: Россия снова будет великой!»

Когда началась избирательная кампания 1996 года, рейтинг Ельцина измерялся однозначными числами. Большинство жителей страны считало его ответственным за экономические меры, которые, казалось, помогли лишь тем, кто был близок к кремлевской власти. Для миллионов реформы, включая «шоковую терапию», примененную по совету западных советников и политиков, означали коллапс основных государственных служб, гиперинфляцию, коррупцию, клептократию, поляризацию общества и экономический спад, сравнимый с Великой депрессией. Большинство россиян обвиняли в этом не коррозию прежней системы, а злоупотребления новой. Демократию многие стали называть «дерьмократией». Ельцин, пользовавшийся поддержкой как олигархов, так и МВФ, смог победить своего противника-коммуниста, но он продолжал сильно пить, несмотря на несколько перенесенных сердечных приступов, и в последние годы своего пребывания у власти часто представлял собой жалкое зрелище.

В канун нового 2000 года Ельцин появился на экранах национального телевидения. Он сидел под новогодней елкой и выглядел нездоровым, чуть ли не умирающим. «Я хочу попросить у вас прощения. За то, что многие наши с вами мечты не сбылись. И то, что нам казалось просто, оказалось мучительно тяжело. Я прошу прощения за то, что не оправдал некоторых надежд тех людей, которые верили, что мы одним рывком, одним махом сможем перепрыгнуть из серого, застойного, тоталитарного прошлого в светлое, богатое, цивилизованное будущее. Я сам в это верил», — сказал он.

У человека, который восемь лет назад смог противостоять государственному перевороту, больше не было ни сил удерживаться у власти, ни политической изобретательности, чтобы добиваться желаемого. «Я сделал все что мог, — сказал Ельцин. — Мне на смену приходит новое поколение, поколение тех, кто может сделать больше и лучше». И тогда он указал на своего преемника Владимира Путина, относительно малоизвестного разведчика, который сделал стремительную карьеру, так как был дисциплинированным, умным и, что самое главное, лояльным своим начальникам.

Один из первых указов Путина был о защите Ельцина от преследования в будущем. Затем он решил стабилизировать страну и восстановить в ней традиционную российскую автократию. «Когда Ельцин начал отстраняться от власти, старая система стала возрождаться, и Путин завершил этот процесс возврата к прошлому, — сказал Андрей Козырев, министр иностранных дел России в 1990–1996 годах. — Фундаментальная проблема заключалась в неспособности завершить экономические и политические реформы, и в результате мы сползли обратно к конфронтации с западом и НАТО».

Путин проявил недоверие к открытой политической системе практически моментально. Он увидел государство, которое с трудом выполняло свои функции, и принялся восстанавливать его авторитет единственным известным ему способом — вручную и сверху. Он заменил почти полную анархию ельцинских времен чем-то более упорядоченным, отбрасывая на обочину или включая в свою систему олигархов 90-х и возвышая касту лояльных ему сатрапов. Эта конструкция стала известна как Kremlin, Inc. («корпорация Кремль»). Любой аспект политической жизни в стране, в том числе пресса, был подчинен «вертикали власти», которую он создал. Во времена правления Ельцина частные телекомпании, такие, как НТВ, сообщали о чудовищной войне в Чечне и даже позволяли себе сатиру на Ельцина и других кремлевских лидеров в шоу «Куклы». Телекомпания НТВ, принадлежавшая олигарху Владимиру Гусинскому, казалось, с самого начала испытывала терпение Путина, устраивая дискуссии о коррупции и нарушениях прав человека, а в «Куклах» появился новый персонаж с лицом президента. Путина это не забавляло. Через пять месяцев после того, как он пришел к власти, он отправил вооруженный отряд МВД провести обыск в штаб-квартире Гусинского, а в 2001 году Гусинского заставили отдать НТВ более послушным владельцам и покинуть страну. С этого момента телевидение оказалось под жестким федеральным контролем.

В первые годы своего правления Путин до определенной степени искал союза с Западом. Он был первым из иностранных лидеров, кто позвонил Джорджу Бушу-младшему после разрушения башен Всемирного торгового центра. В том же месяце, выступая в Бундестаге, он обратился к аудитории по-немецки — на языке, на котором он говорил, когда был агентом КГБ в Дрездене. Он даже заговаривал о вступлении России в НАТО.

Его взгляды изменились, когда Америка вторглась в Ирак; против этого он возражал. Буш добился некоторого прогресса в переговорах по проблемам двусторонних отношений, в том числе по нераспространению ядерного оружия. Однако к 2007 году Путин глубоко разочаровался в перспективах отношений с США; у него появилось ощущение, что Запад относится к России как к вассалу. Роберт Гейтс вспоминает, как на Мюнхенской конференции по безопасности в 2007 году Путин рассерженно обвинял США в том, что они «перешагнули свои национальные границы во всех сферах», и в том, что расширение НАТО было направлено против интересов России. «Тогда все были склонны пропустить это мимо ушей как единичный казус, — сказал Гейтс. — Но это был предвестник».

Для Путина это была история напрасных надежд и их краха; у него сформировалось убеждение, что вне зависимости от того, насколько сговорчивым он сам может быть, у западных держав, и прежде всего США, есть врожденное предубеждение против отношения к России как к полноправному партнеру и уважаемому члену международного сообщества. Во внутренней политике он все ближе подходил к авторитарно-националистической концепции российского государства. Он знал, что паление коммунизма и советской власти оставило на их месте вакуум — национальной идеи, которая могла бы заменить марксизм-ленинизм, не было. В 2012 году, когда Путин вернулся на президентский пост — на свой третий срок, — он почувствовал необходимость создать свою собственную российскую идеологию и обратился к глубинным для российской политической культуры течениям — национализму, ксенофобии и социальному консерватизму. К примеру, четыре года назад, когда Путин подписал закон, направленный против геев, он играл на глубоко укорененных консервативных предубеждениях, более ранних, чем советский коммунизм, характерных не для ориентированных на Запад интеллектуалов и городского среднего класса, а для многих миллионов других.

Вряд ли Путина удивило негодование либералов, выраженное администрацией Обамы и другими западными правительствами. Эта конфронтация и была тем, что ему было нужно, — средством укрепления его власти внутри страны, позволявшим создать образ окруженного врагами, сталкивающегося с постоянными угрозами российского государства. Хотя Путин вырос в атеистические советские времена, он тем не менее порицал секулярных американцев и европейцев за то, что они отказались от своих корней, включая христианские ценности, составляющие основу западной цивилизации. Его консерватизм, как он утверждает, препятствует движению назад и вниз, в хаотическую тьму и возвращению в примитивное состояние.

У Путина вызвало тревогу то, что администрация Обамы положительно отнеслась к восстаниям в Тунисе и Египте. А атака на режим Муаммара Каддафи, которую возглавили США, его просто взбесила. В начале 2011 года, когда ливийцы выступили против Каддафи, Путин был якобы на вторых ролях, занимая должность премьер-министра; президентом был его протеже Дмитрий Медведев, и он принял судьбоносное решение не накладывать вето на поддержанную США резолюцию Совбеза ООН, одобряющую военную операцию в Ливии. Это был один из немногих случаев, когда несогласие Путина и Медведева не стали скрывать от публики: Путин осудил решение, сравнив резолюцию со «средневековым призывом к крестовым походам». В октябре 2011 года толпа ливийцев обнаружила Каддафи, прятавшегося в подземном водопроводе, вооруженного позолоченным 9-миллиметровым пистолетом, вытащила его наружу и убила — эти страшные кадры увидели телезрители всего мира. С точки зрения Путина, это была типовая модель западной интервенции: разжечь протесты, поддержать их на словах, дать дипломатическое прикрытие, а если все это не поможет — послать бомбардировщики. Эпилогом становится неконтролируемое насилие и бесславная гибель лидера страны. По мнению бывшего главного редактора независимого интернет-телеканала «Дождь» и автора книги «Вся кремлевская рать» Михаила Зыгаря, Путин воспринял гибель Каддафи как предметный урок: слабость и компромисс недопустимы: пока Каддафи был парией, никто его не трогал, но как только он приоткрылся для внешнего мира, его не только свергли, но и убили на улице, как паршивого старого пса.

Путин считал антикремлевские продемократические демонстрации в Москве, начавшиеся в 2011 году, репетицией восстания, которому надо было помешать. Наряду с переворотами в зарубежных странах они усилили его обиду на Запад. Тогдашний советник Обамы по национальной безопасности Том Донилон заметил, что Путина больше всего беспокоили внутриполитическая стабильность и предполагаемая иностранная угроза ей. Путин был убежден, что «были предприняты попытки подорвать его режим», сказал Донилон: «С самого начала своей второй избирательной кампании он насаждал в России активную враждебность по отношению к США и Западу». В сентябре 2013 года , когда Путин отклонил запрос о выдаче Эдварда Сноудена, Обама отменил запланированный визит в Москву. «После этого коммуникации совершенно разрушились», — сказал Донилон. Он заметил, что Путин стал целенаправленно удалять со своей орбиты людей, не связанных с разведкой. «В противоположность ситуации в Китае, это не «система» российской национальной безопасности, — сказал бывший советник Обамы. — Он работает с очень небольшой группой лиц, и это бывшие сотрудники КГБ и ФСБ».

Несогласие внутри страны успешно оттеснено на обочину общественной жизни. Оппозиционных кандидатов часто не допускают к выборам с помощью юридических ухищрений, а если им все же удается попасть в бюллетени, им отказывают в освещении их кампаний в СМИ, не говоря уже об «административном ресурсе», которым пользуются прокремлевские политики. За последние полтора десятилетия в России убиты около тридцати журналистов; правозащитные группы, получающие финансирование из-за рубежа, обязаны регистрироваться как «иностранные агенты». А нынешнее российское телевидение не просто покладисто — оно подобострастно по отношению к властям. «Представьте себе, что у вас две дюжины телеканалов, и все они Fox News, — сказал Владимир Милов, бывший при Путине замминистра энергетики, а теперь ставший его критиком.

Но эти каналы мало похожи на унылое советское телевидение с его напыщенным языком и грошовой стоимостью продукции. Так же, как Путин не наполняет каторжные лагеря бесчисленными «врагами народа» по примеру Сталина, а вместо этого устраивает устрашающие судебные процессы избранных знаменитостей, таких, как бизнесмен Михаил Ходорковский или панк-группа Pussy Riot, так и его пропагандисты копируют иностранные формы — информационно-аналитические программы, музыкальные шоу, телеигры, реалити-шоу. Многие общественные деятели не имеют возможности появиться ни в одном ток-шоу или выпуске новостей. Но россияне все же могут получать независимую информацию с помощью Фейсбука и разнообразных интернет-сайтов, книги и журналы, выражающие критическую по отношению к власти позицию, доступны в продаже и в интернете, продолжает работать и либеральная радиостанция «Эхо Москвы». Однако даже в эру интернета больше 80% россиян узнают новости из телевизора. Манипулирование телевизионным освещением — ключевой фактор, обеспечивающий Путину необычайно высокие рейтинги популярности, обычно выше 80% — Дональд Трамп может только восхищаться и завидовать.

В октябре 2012 года по случаю 60-летия Путина ведущий его любимой телепрограммы «Вести недели» Дмитрий Киселев посвятил президенту длинный панегирик, в котором сказал: «По масштабу деятельности Путин-политик из своих предшественников ХХ века сопоставим лишь со Сталиным». Телеканал НТВ показал документальную программу «В гостях у Путина» — ведущий побывал в его кабинете и подмосковной резиденции. Хотя хорошо информированные критики говорят, что у Путина состояние в миллиарды долларов и двадцать резиденций, в программе он предстал почти аскетом, который просыпается в полдевятого, поднимает тяжести, плавает на длинные дистанции, ест скромный завтрак (свекольный сок, овсянка, сырые перепелиные яйца) и работает до глубокой ночи.

«Все эти телевизионные жанры подчеркивают, что Путин находится над всем и над всеми — не просто высший начальник, но воплощение российской государственности», — сказала редактор журнала «Контрапункт» Маша Липман. Самое важное в политике пространство — это не территория Кремля. Это пространство внутри черепа президента.

В длинном документальном фильме «Президент», показанном по государственному телевидению в 2015 году, Путин напомнил высказывание, приписываемое знаменитому гангстеру Аль Капоне: «Доброе слово и Smith & Wesson действует гораздо эффективнее, чем просто доброе слово». «И, к сожалению, он был прав», — добавил президент. Позже в том же фильме журналист <Владимир Соловьев. — The Insider> спросил у Путина, думает ли тот, что Запад боится России, потому что некогда разваливавшееся государство внезапно превратилось в мощного политического игрока. Он называет Путина лидером консервативной части и европейского, и американского общества.

Путин принимает обе эти предпосылки. «Так называемые правящие круги, политические и экономические элиты этих стран нас любят, когда мы нищие, бедные и стоим с протянутой рукой», — говорит он. Но когда Россия начинает заявлять о своих интересах, по словам Путина, Запад начинает чувствовать геополитическое соперничество, и это ему не нравится.